Неточные совпадения
Не
в одной этой комнате, но во всем
мире для него
существовали только он, получивший для себя огромное значение и важность, и она.
Казалось, за этим сонно-фантастическим
миром существовал еще более фантастический провал, который разрешал все затруднения тем, что
в нем все пропадало, — всё без остатка.
Напротив, повторяю это, если б он промолчал хоть только об деньгах, а потом убил и присвоил эти деньги себе, то никто бы никогда
в целом
мире не мог обвинить его по крайней мере
в убийстве для грабежа, ибо денег этих ведь никто, кроме него, не видал, никто не знал, что они
существуют в доме.
„Ведь унеси он этот пакет с собою, то никто бы и не узнал
в целом
мире, что был и
существовал пакет, а
в нем деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены подсудимым“.
Ну так представь же себе, что
в окончательном результате я
мира этого Божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он
существует, да не допускаю его вовсе.
Для этого миросозерцания не
существовало России, как самостоятельной реальности, имеющей свою судьбу и задачу
в мире.
Существует судьба свободы
в мире, экзистенциальная диалектика свободы
в мире.
Существует ли Россия, как некое единство, более глубокое, чем все разделяющие интересы ее человеческого состава, есть ли
в мире единый лик России и что значит для
мира выражение этого лика?
Никакая наука не может ничего сказать о том,
существуют ли или не
существуют иные
миры, но только потому, что ученый, исключительно погруженный
в этот данный ему
мир, не имеет свободы духа, необходимой для признания других планов
мира.
Однако ведь и платоновские идеи никоим образом нельзя рассматривать как вполне трансцендентные действительности, ее бесполезно лишь удвояющие, напротив,
мир только и
существует через причастность (μέθεξις) идеям, составляющим подлинно, вечно сущее (το όντως, αεί δν)
в бывающем и становящемся (γιγνόμενον).
Положительная основа бытия есть, прежде всего,
мир божественных идей, Бог
в творении; эти идеи всеменены
в ничто,
в беспредельность; и последняя становится основой самостоятельного бытия
в его независимости и свободе: все
существует чрез Бога и от Бога, но именно тем самым оно получает силу быть
в себе и для себя, вне Бога, как не-Бог или
мир.
Но значит ли это
в то же время, что
мир существует помимо Бога, вне Его, рядом с Ним?
София есть основа
мира, его идеальная энтелехия, она
существует не где-то вне
мира, но есть его основная сущность, и
в этом прав Аристотель
в своей онтологии.
Божественные энергии, действующие
в мире, принадлежат вечности Абсолютного, а то, что принадлежит самому
миру в его процессе,
существует лишь
в относительном:
мир покоится
в лоне Божием, как дитя
в утробе матери.
Учение Платона об идеях, вершиной которых является идея Блага, само Божество, необходимо имеет два аспекта, вверх и вниз: идеи имеют самосущее бытие
в «умном месте», представляя собой нечто трансцендентное мировому бытию, как быванию, но они же его собой обосновывают, бытие причастно им, а они бытию, между двумя
мирами существует неразрывная связь — причины и следствия, основы и произведения, эроса и его предмета и т. д.
Но первородный человек
существует в очах Божиих лишь с
миром и
в мире,
в котором прирожденный царь мироздания осуществляет свои права свободным творчеством.
Хаос
в мире идей никогда не обнаруживает себя как таковой, ибо до конца и без остатка разрешается
в космос, но вместе с тем он совершенно реален: хаос
существует лишь для того, чтобы был возможен реальный космос.
Парменид учит нас, что есть только бытие, небытия же вовсе не
существует; правда, он имел при этом
в виду свое неподвижное, абсолютное Единое, субстанцию
мира, которой только и принадлежит бытие, вне же ее ничего нет.
В применении к такому понятию абсолютного, очевидно, не имеет никакого значения идея небытия. Однако не так просто обстоит это
в применении к действию Абсолютного, к творческому акту, которым оно вызывает к существованию несуществовавшее доселе, т. е. небытие, творит из ничего.
В божественной Софии нет ограниченности, ибо все
существует во всем, но
в мире, подвластном греху, конкретность всегда сопряжена и с односторонностью.
Должны
существовать идеи не только настоящих вещей, но и прошедших, даже идеи отрицания, относительного, гибнущего, смерти, уничтожения и под Сила этого аргумента заключается
в прямом отожествлении понятий, возникающих
в мире явлений и по поводу их, с самыми идеями, но это прямолинейное отожествление отнюдь не вытекает из платоновского учения, ибо
мир идей, хотя и имманентен
миру явлений, как его основа, но вместе с тем и принципиально от него отличается Идеи
в нем погружены
в становление и небытие, терпят многочисленные преломления и отражения, собственно и составляющие область относительного.
В поучениях Симона бен Иохай (
в Idra Kaba) читаем [Цит. у Ad. Franck. La Kabbale, 1843. Paris, стр.173 и cл.]: «Прежде чем сотворить какую-нибудь форму
в этом
мире, прежде чем произвести какое-либо изображение, Он (Бог) был один, без формы, не уподобляясь ничему. И кто мог бы понять Его, каким Он был тогда, пока Он не имел формы?.. Эн-соф не имеет
в этом состоянии ни формы, ни образа; не
существует никакого средства его понять, никакого способа его познать»…
Есть ли этот «
мир» единственный, а его имманентность абсолютно замкнутая, или же
существуют иные «
миры», трансцендентностью своей облекающие нашу имманентность и — о, ужас! —
в нее врывающиеся?
И этот незримо совершающийся
в душе жертвенный акт, непрерывная жертва веры, которая говорит неподвижной каменной горе: ввергнись
в море, и говорит не для эксперимента, а лишь потому, что не
существует для нее эта каменность и неподвижность
мира, — такая вера есть первичный, ничем не заменимый акт, и лишь он придает религии ореол трагической, жертвенной, вольной отдачи себя Богу.
В вечной же основе тварности самого различия между свободой и необходимостью, имеющего полную реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы имеем у Канта: у него свобода
существует только для ноумена и ее
в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же пониманию, свобода
существует только там, где есть необходимость, т. е.
в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать и необходимости.].
Святые видят
мир иначе, чем мы, он
существует для них
в софийной красе, светоносной преображенности.
Нет,
мир существует в Боге и только Богом, нет и не может быть ничего, лежащего вне Бога и своим бытием Его ограничивающего.
Ибо и это ничто не есть круглый нуль, но является величиной
в высшей степени положительною: именно здесь разумеется то, что
существует под покрывалом Майи [
В древнеиндийской философии Майа означает иллюзорность бытия; под «покрывалом Майи» скрывается истинная сущность вселенной.], которое только застилает наш взор
миром явлений; это положительное ничто и составляет подлинную, хотя и трансцендентную для нас действительность, по отношению к которой и установляется типически религиозное отношение.
Это начало [Каббала, комментируя тексты: «
В начале (берешит) сотворил Бог», замечает: «берешит означает хокма (премудрость, вторая из трех высших сефир), это значит, что
мир существует чрез высшую и непроницаемую тайну хокмы», т. е. Софии (Sepher ha Sohar, trad, de Jean de Pauly, l, 3 b).], приемлющее
в себя Слово, а
в Нем и с Ним дары триипостасного Божества, является вместе с тем основой,
в которой зачинается творение, оно и является, по Платону, «вечным образцом» творения.
Бемизм есть динамический спинозизм, концепция же отношения Бога к
миру у обоих одна и та же [Cp., напр., у Спинозы: «Я раскрыл природу Бога и его свойства, а именно, что он необходимо
существует; что он един; что он
существует и действует по одной только необходимости своей природы; что он составляет свободную причину всех вещей; что все
существует в Боге и, таким образом, зависит от него, что без него не может ни
существовать, ни быть представляемо; и наконец, что все предопределено Богом и именно не из свободы вовсе или абсолютного благоизволения, а из абсолютной природы Бога, иными словами, бесконечного его могущества…
В этом смысле понятие безбожной религии содержит contradictio in adjecto [«Противоречие
в определении» (лат.) — логическая ошибка; напр.: «круглый квадрат».], внутренне противоречиво, ибо существо религии именно и состоит
в опытном опознании того, что Бог есть, т. е. что над
миром имманентным, данным, эмпирическим
существует мир иной, трансцендентный, божественный, который становится
в религии доступным и ощутимым: «религия
в пределах только разума» [Название трактата И.
Мир идей, идеальное все, актуально содержащееся
в Софии, для
мира тварного
существует не только как основа или причинность (
в вышеуказанном смысле), но и как норма, предельное задание, закон жизни, аристотелевская энтелехия
в отношении к потенциальному состоянию бытия.
Мнимая мораль без религии, может быть, помогает вести добропорядочный образ жизни, поступать правильно, уклоняться от зла, но только из страха перед наказанием
в чувственном
мире, а совсем не из любви к добру, и
существует из самой себя (нем.).
Однако для Бога
в Его промышлении о
мире всемогущество не
существует только как власть,
в качестве «отвлеченного начала» [Термин
В. С. Соловьева, под которым он понимает ложные и бесплодные принципы современной ему западной философии.
Телесность тварного
мира есть «земля», матерь, однако сама по себе еще не есть материя, которая
существует в ней лишь как возможность.
В момент создания человека, Святой, да будет Он благословен, говорит
миру: «
Мир,
мир! знай, что ты, как и управляющие тобою законы,
существуете только силой Закона: поэтому Я сотворил человека и водворил его у тебя, дабы он посвящал себя изучению Закона.
Однако этот диалектически-мистический фокус, снимая антиномию, уничтожает вместе с тем ту самую проблему, которую хочет решать, ибо для диалектического монизма не
существует ни Бога, ни
мира, ни Абсолютного, ни относительного
в их противопоставлении.
Мир имеет высшую основу
в царстве идей, или Софии,
в которой согласно
существует единое и многое, индивидуальное и общее, одно и все
в положительном всеединстве.
«Мы не можем сказать, что этот
мир создан из чего-либо, возникло лишь вожделение из свободного наслаждения, что безосновность, как высшее благо, или сущность, как вечная воля, созерцает
в наслаждении (Lust), как
в зеркале» (IV, 424, § 7).];
мир есть модус абсолютной субстанции, — на разные лады, но
в одинаковом смысле отвечают Дж. Бруно, Спиноза, разных оттенков пантеисты и монисты; следовательно, напрашивается неизбежное заключение —
мира нет
в его самобытности и относительности, а
существует только Абсолютное.
Он совершенно справедливо констатирует, что «идея троичности
в Боге не есть как бы отдельный догмат, отдельное положение
в христианстве, но его предпосылка или нечто такое, без чего христианство не
существовало бы
в мире» (316); однако это так именно потому, что Бог предвечно есть Св.
Эта божественная Первооснова
мира и бытия есть и общая субстанция
мира, ибо все обосновывается
в Едином, имеет
в нем и причину, и цель,
существует только его животворящей силой.
Мы встречали Новый год дома, уединенно; только А. Л. Витберг был у нас. Недоставало маленького Александра
в кружке нашем, малютка покоился безмятежным сном, для него еще не
существует ни прошедшего, ни будущего. Спи, мой ангел, беззаботно, я молюсь о тебе — и о тебе, дитя мое, еще не родившееся, но которого я уже люблю всей любовью матери, твое движение, твой трепет так много говорят моему сердцу. Да будет твое пришествие
в мир радостно и благословенно!»
Внешняя жизнь объективного
мира для него как будто бы совсем не
существовала, и он не мог
в ней ориентироваться, был детски беспомощен.
Существует Сущая Правда, она не походит на
мир и на все, что
в мире, но она должна открываться и вочеловечиваться.
Мир подлинно
существует в не объективированном субъекте.
Существует диалектика свободы, судьба свободы
в мире.
Я погружаюсь
в глубину и становлюсь перед тайной
мира, тайной всего, что
существует.
«Мы принадлежим к числу наций, которые как бы не входят
в состав человечества, а
существуют лишь для того, чтобы дать
миру какой-нибудь важный урок».
Ив. Карамазов говорит: «
В окончательном результате я
мира Божьего не принимаю, и хоть знаю, что он
существует, да не допускаю его вовсе».
А с другой стороны, Надежда Васильевна все-таки любила мать и сестру. Может быть, если бы они не были богаты, не
существовало бы и этой розни, а
в доме царствовали тот
мир и тишина, какие ютятся под самыми маленькими кровлями и весело выглядывают из крошечных окошечек. Приятным исключением и нравственной поддержкой для Надежды Васильевны теперь было только общество Павлы Ивановны, которая частенько появлялась
в бахаревском доме и подолгу разговаривала с Надеждой Васильевной о разных разностях.
Мир не мог еще
существовать без принуждения и закона, он не родился еще для благодатной жизни
в порядке свободы и любви.